Антилидер

Тема номера «Море» подсказала «Стольнику» собеседника интересного и необъятного – Владимира Жириновского. Анна Решеткина и Дмитрий Табуев специально съездили в Москву и посетили Госдуму, чтобы на фоне партийного постера ЛДПР побеседовать с Владимиром Вольфовичем на темы, далекие от политики.

• Решеткина: Владимир Вольфович, мы приехали к вам сегодня не для того, чтобы говорить о ситуации в стране и перспективах экономики. Мы хотим побеседовать в формате лайф-стайл – о вашей личности и о том, как вы стали тем, кем стали. В общем, нас интересует человеческий фактор.
• Табуев: И для начала хотелось бы спросить про детство. Вы с раннего возраста были не похожи на остальных, так сказать, выделялись?

Жириновский: Первые отличия от сверстников я заметил еще в детском саду. Не потому что я был умнее других детей, а потому, что видел их безразличие, отсутствие социальной заостренности. Например, рыбий жир дают – все встали в очередь и пьют. Я стою в стороне – мне это не нравится. У меня брезгливость какая-то – почему из одной ложки, из одной банки?! Был также вопрос о том, как избежать нахождении в детском саду. Я всегда вступал в споры, другие все молчали, чувствовалась их забитость. В школе меня все время выдвигали на общественную работу: староста в классе, председатель совета отрядов, комсорг, школьное бюро изобретателей, стенгазета… Потом был кружок текущей политики, где я готовил информацию, которую затем зачитывали по школьному радио. Я отличался от сверстников всегда – меня не тянуло драться, разбивать что-то, ломать, в этом плане тоже чувствовал отчужденность.

• Табуев: Но вы не были аутсайдером?

Жириновский: Ну, если так выдвигали… Нет. Люди замечали мою активность, какую-то позицию.

• Решеткина: У вас были друзья? Или чувство того, что вы настолько отличаетесь от остальных, помешало вам их завести?

Жириновский: Во дворе, в классе… были, наверное, приятели. Но у всех были более примитивные желания: наряды, вкусно покушать... А меня всегда тянуло к чему-то возвышенному. Они искали в магазинах новые детективы, а я ходил и смотрел книги «Основы политических знаний», «Основы экономических знаний», «Основы философии». Я это покупал в свои 16 лет. Их кино интересовало, концерты, а меня уже что-то серьезное. Помню 1957 год. Мне одиннадцать лет. Все гоняют во дворе мяч, а я слушаю передачу о том, что в Москве разоблачена антипартийная группировка или о том, что заявил в Лондоне какой-то эсер, лидер парламентского меньшинства. И мне это интересно, в одиннадцать лет! Или мне тетка дает деньги на день рождения, три рубля, говорит, иди, мол, купи себе пирожное или мороженое. А я иду в магазин канцтоваров и покупаю авторучку.

• Решеткина: Не сложно было чувствовать себя таким инаковым?

Жириновский: Конечно, сложно! Но! Почему сегодня что-то не получается в политике у Зюганова, Явлинского, Немцова? Потому что они в свое время не интересовались тем, чем интересовался я. Шли себе по обычной жизни. А меня политическое интересовало уже с детства. Меня выдвигали, я везде участвовал, критиковал… на всех собраниях. У меня была потребность поговорить на эту тему, позицию свою высказать.

• Табуев: То есть настоящих друзей не было никогда?

Жириновский: Да. Я всегда вызывал у них впечатление, что я какой-то высокомерный, что выше их. А ведь я дружить хотел. И к девочкам, которые мне нравились, я всегда стеснялся подойти. Денег у меня не было, заинтересовать я никого ничем не мог. Помню, в школе многие хотели подружиться с двумя. У одной папа был полковником КГБ, у другой – министром. А я даже не пытался с ними сблизиться. Были люди, с которыми пытались дружить благодаря их родителям. Мне в этом плане похвастаться было нечем: отца нет, мама работает в столовой. Я не был объектом притяжения, я чувствовал сам, что нет у меня никаких выгод. Всегда был чужой среди своих.

• Решеткина: Ну, это типичные подростковые комплексы. Вы это понимали, пытались избавиться от них?

Жириновский: Конечно, да. В вузе вроде все было по-другому, но тоже был свой комплекс: они москвичи, я не москвич, они дети генералов, работников ЦК КПСС, а я бедный сирота из провинции. Опять комплекс! Опять я в стороне, неравный для них. Затем была армия в Тбилиси – и опять что-то не то. В общем, состояние неустроенности по жизни. Мои приятели не были приятелями по интересам – я просто вынужден был с кем-то общаться. Те, с кем было интересно мне, с теми было все как-то не по пути. Как я могу сказать в пятнадцать лет, в шестнадцать: «Парень, я с тобой хочу дружить, вот этот дурак, а ты поумнее». Я соглашался с тем, что есть, чтобы не вызывать кривотолков. В университете опять же те, с кем я общался, меня не устраивали, хоть были и кафе, праздники, Новый год.

• Решеткина: Вы всю жизнь учились. Есть такой компенсаторный механизм: когда человек корпит над книгами, в какой-то момент случается противоположная реакция – он начинает жить жизнью обывателя, уходить в загулы, тусить. Не было такого с вами?

Жириновский: У меня была постоянная учеба до 37 лет. В 7 начал, в 37 закончил, с утра до вечера. Школа, Институт Восточных языков при МГУ, Университет марксизма-ленинизма, юридический факультет МГУ. И ни в какие загулы меня не тянуло, всегда была цель позитивная. Ну, например, люди за границу поехали, шмоток накупили, магнитофон, по ресторанам, Мулен Руж… а я накопил на машину. Потом машину продал, на квартиру накопил. Я не истратил ничего на загулы. Ни разу не пошел в ресторан на эти деньги, которые мне надо было сэкономить.

• Табуев: В футбол хотя бы играли во дворе?

Жириновский: Конечно, футбол, бассейн, сауна. Если меня звали в ресторан, шел, если на работе выпивали, пил, чтобы не отрываться от коллектива. Когда все скидывались, сдавал деньги. Но сам никогда не был инициатором – мне это было не нужно. Мне было проще согласиться с тем, что есть, чтобы не подумали, что я всех игнорирую. Но все равно все чувствовали, что я просто подчиняюсь коллективу, что мне это все чуждо.

• Решеткина: Вы всю жизнь подстраиваетесь, можно сказать, лицемерите…

Жириновский: Конечно, это все фальшивое, это все противно, удовольствия от этого никогда не испытывал. Я вынужден это делать, раз в этом есть какие-то элементы жизни. Жениться? Ну, давайте женимся. Квартира, мебель? Ну, давайте. Приходится соответствовать, потому что мы все же части общества.

• Табуев: Но сегодня, я так понимаю, вы можете выбирать, что делать и как жить.

Жириновский: Сегодня я могу поехать в самый дорогой магазин, купить лучшие продукты питания и одежду, отправиться в любую точку планеты. Вот недавно меня приглашали бесплатно на Карибы в какое-то место, где было все включено, спонсоры оплачивали. Выходишь в городок – и все лучшее для тебя: бунгало, напитки… Но я не поехал – некогда было. Все лучшее, что есть в мире, я могу получить, просто мне неохота.

• Решеткина: А можете ли сейчас выбирать людей, с которыми вам интересно общаться?

Жириновский: А сейчас опять не могу! Двадцать лет не был в бане. Ну как я туда приду? Все же меня знают. Раньше я мог туда прийти, посидеть, поговорить, а сейчас не могу. То же самое с магазинами и рынками. Помню, ходил в молодости на Рижский, торговался, ругался – мне это было интересно. А сейчас, если я буду торговаться, напишут, что жадный. А некоторые мне дают бесплатно продукты, опять же не то удовольствие. Очень тяжело. Сегодня я, как в зоопарке, с траекторией кабинет-машина-дом. Не могу прогуляться по бульвару: стоит только выйти на улицу – сразу подходят люди взять автограф, сфотографироваться, что-то спросить.

• Решеткина: То есть снова не счастливы?

Жириновский: Но это нормально. Нет абсолютного счастья. Можно быть очень богатым и очень известным, но несчастным. А когда я был по-настоящему бедным, то был несчастным от этого, испытывал неудовлетворенность. Но я сделал вывод, что состояние неудовлетворенности является хорошим стимулом для деятельности. Я мог родиться в профессорской семье, остаться в том же городе, закончить вуз, жениться. Некоторые мои товарищи до сих пор сидят в моем родном городе. Если бы и мне давали все, что я хотел, мы бы сейчас здесь не сидели. Сейчас меня знает весь мир. Этого не добился ни один человек в нашей стране. Все знают по должности Президента и главу Правительства. И меня. И все. Если бы я шел по приятному пути – хорошего друга, девушки – я бы ничего этого не достиг.

• Табуев: А что же вообще вам для счастья нужно?

Жириновский: Как я могу быть счастливым, когда на мне огромная тяжелая работа, связанная в основном с негативом? Счастье может быть у писателя, романы которого все читают, или композитора, музыкой которого наслаждаются. А здесь политическая сфера, тем более оппозиция. Если бы сейчас меня избрали Президентом, это могло бы быть элементом удовлетворения. Высочайший пост, выше нет. А на моем уровне особенного счастья нет.

• Табуев: А есть какой-то талант, которого вам не хватает? Оратор вы замечательный, книги пишите, поете…

Жириновский: Петь я сам не пою. Это меня попросили. Очень многое из того, что я делаю на экране, я не инициирую. Мы же в оппозиции, у нас не хватает радио, телевидения, газет. Нашу информацию часто искажают, извращают. Поэтому выступления выгодны для пропаганды. Иногда можно прийти к избирателям через книгу, участие в концерте, марку водки или коньяка. А объехать всю страну физически тяжело. Только представьте: 21 день, 140 остановок, и на каждой выступать.

• Решеткина: Есть ли что-то в этой жизни, о чем вы жалеете или за что вам стыдно?

Жириновский: Нет, абсолютно ничего! Ничего страшного я не совершил: никого не обманул, ничего не украл, даже невесту ни у кого не отбил. Более того, девушки, которые хотели выйти замуж за меня, вышли в итоге за моих одноклассников. У меня никогда не было желания сделать что-то плохое – только хорошее. Все вопросы таковы, что всегда найдется недовольный. Все относительно. А значит, я не должен из-за этого переживать.

• Решеткина: Не может такого быть, чтобы ни капельки ни за что совестно не было…

Жириновский: Ну, был, пожалуй, только один маленький пример – в 1985 году, при Советском Союзе. Мне прислали кроссовки, которые были тогда в огромном дефиците. Они подошли по размеру моей матери и моему сыну. Я отдал сыну, а мама обиделась. Через несколько лет она умерла, и это могли бы быть ее последние кроссовки. А сын вырос и сменил десятки кроссовок. Когда я был молодой, то не мог понять, что кроссовки нужно было отдать матери – пожилым хочется еще что-то испытать, хочется внимания. А еще мать просила у меня тогда же, чтобы на старости лет я продукты ей покупал на рынке, посвежее, хоть и чуть-чуть подороже. Но я же копил! Отказал ей. Прошло уже 25 лет, но меня это все еще терзает, мучает…